Верещагин Олег - Путь домой [Рустам Гинатуллин (ЛИ), 2013 г., 128 kbps, MP3]

11* * *
Огромный костер плевался в небо искрами и целыми столбами огня — кто-то водрузил в центр дубовый пень, и тот, с воем всосав в себя половину костра, работал, как печная труба. Вкусно пахло шашлыками, и девчонки, разом перезнакомившиеся, тараторили на мгновенно образовавшейся смеси немецкого, русского и… английского. Мальчишки, как ни странно, хором ревели «Калинку» — знаменитую тем, что в ней нет ни единого непроизносимого для немца русского «р».
Наверное, я тоже немец, кисло подумал я и, удобнее устроив ноги, прислонился спиной к камню. Луна проложила по воде Волги дрожащую «дорожку к счастью», откованную из листового золота.
Плечо коротко и тупо дергало. Танюшка хорошо наложила повязку… но лучше бы она сама осталась со мной. А она убежала к костру. Правда, звала с собой, и очень настойчиво. Мне не хотелось к людям, я огрызнулся. Она, кажется, обиделась. Может, стоило попросить прощения — она бы тогда наверняка осталась. Но для меня извиниться — все равно что раскусить лезвие: теоретически возможно, практически — не хочется пробовать.
Светлое от луны небо перечеркнули сразу несколько падающих звезд — метеоритов. Мне почему-то хотелось сразу плакать и смеяться.
Я чувствовал себя неуютно. Словно я в чужой одежде.
— Почему ты сидишь один, князь?
Я вскинул голову. Лунный свет превратил лицо подошедшего мальчишки в серебряную маску с черными пятнами. Он говорил по-русски с сильным акцентом, но правильно.
— Я присяду тут? — мальчишка указал на камень возле меня. Я кивнул, немец сел, и я вспомнил его — когда мы знакомились, он представился то ли Йенс, то ли Лэнс… Но тогда и не намекнул, что говорит по-русски. — Так почему ты один, князь?
— Не называй меня так, — поморщился я. — Не князь я никакой.
— Князь — это слово, — сказал Йенс-Лэнс. — Можно сказать «конунг», «вождь», «князь» — или вообще ничего не говорить. Важно быть. Ты вышел драться, значит, ты князь.
— Да просто я один учился фехтовать, — отмахнулся я и охнул от боли.
— Когда меня ранили первый раз, я визжал, как поросенок. — Он засучил ветхую джинсовую штанину и показал грубый шрам над левым коленом.
— Слушай, — признался я, — я забыл, как тебя зовут…
— Йенс Круммер, — не обиделся он. Устроился поудобнее и поставил подбородок на кулак упертой в колено руки. Левой Йенс придерживал у паха рукоять недлинного широкого меча с простой крестовиной. — Я у Хунтера что-то вроде комиссара. Хочешь, — он повернулся ко мне, — я расскажу тебе кое-что интересное об этом месте? — Я кивнул. — Начнем вот с чего: вы уже догадались, что мы — это реплики?..
…Больше года назад девятнадцать мальчишек и двенадцать девчонок из баварского города Регенсбург во время похода оказались в окрестностях своего города — но в этом мире. Их, в отличие от нас, забрали всех разом.
Весь этот год они странствовали — от Атлантики до Урала, нигде подолгу не задерживаясь и часто вступая в стычки. В этом мире было много гадесов — тут их называли урса, как они сами себя, — настоящими ордами приходивших с юга. И не так уж мало отрядов, подобных людям Гюнтера — подобранных именно по национальному признаку. Некоторые странствовали. Некоторые оседали на местах, приглянувшихся им. С некоторыми можно было договориться мирно.
Объединяло всех одно — это были дети и подростки. Безумие, но тут не взрослели!!! И никто не мог объяснить, как и почему это происходит, — а ведь не все гибли в боях…
Но это была лишь одна из загадок странного и редконаселенного мира. Йенс обладал умом, который называют «аналитическим», однако и он мало что понял, хотя очень старался. И о многом рассказал мне — возле реки, недалеко от праздничного костра, в эту ночь…
…— Это не совсем Земля, — говорил Йенс, откинувшись к камню возле меня. — Тут есть странные места и странные существа. И вообще много странного. Держитесь подальше от Сумеречных Мест — это такие… ну… как будто серый туман, они где угодно могут быть, войдешь — и не вернешься.
— Здесь совсем нет поселений? — спросил я. — Я имею в виду — как в книжках, брошенных городов, все такое?
— Я понял, про что ты… Нет, тут никогда не было своей какой-то цивилизации. Никаких брошенных городов с их тайнами и опасностями… Хотя — подожди… — Йенс задумался и свел брови; его лицо стало похожим на иллюстрацию к приключенческой исторической книжке. — Семь месяцев назад мы добрались до Евфрата. И нашли в тех местах парнишку-болгарина. Он был при смерти и умер, но перед этим бредил. Я кое-что понял. Он говорил о Городе Света. И плакал, что смог бежать один. Но я так и не понял, о чем он.
Мы помолчали. Йенс обнажил меч до половины и рассматривал его.
— Вот еще загадка, — сказал он. — Откуда тут оружие? Почему именно такое? Огнестрельное иногда попадает сюда с Земли с хозяевами. А это, холодное?
— Загадки, загадки… — пробормотал я. — Послушай, Йенс. Как ты думаешь, есть ли у всего этого цель? Или это какие-то случайности?
— Не знаю, — признался Йесн. — Один голландец, мой друг, считает, что все это, — немец повел рукой, — огромная военная школа. Ребята и девчонки копируются какой-то цивилизацией, их помещают сюда, через какое-то время тех, кто остается жив, забирают куда-то на службу.
— Вообще-то похоже… но глупо, — заметил я. — Все пущено на самотек — мол, живите, как хотите… Ну ладно, ты не знаешь, но что ты думаешь?
— А ты скажешь мне, что думаешь ты ? — Я кивнул, Йенс вздохнул: — Хорошо. Я не верю в инопланетян и все такое прочее. Мне кажется, мы просто попали в какой-то пространственный разлом, канал, называй, как хочешь.
— Знаешь, я думаю так же, — сказал я. — Но это ни фига не объясняет всего остального. Оружия, того, что здесь, ты говоришь, не взрослеют…
— Объяснить можно все, — возразил Йенс.
— Притянуть за уши можно все, — ответил возражением я. — Ты не знаешь, давно ли все это действует?
— Точно не знаю, — покачал головой Йенс. — Но мы находили могилы начала XVIII века.
— А тут что, по одному отряду из каждой страны? — продолжил расспросы я.
— Нет, — ответил немец. — Неразбериха с этим, как и со многим другим. Но не по одному — точно. И не спрашивай о попытках объединения. Слишком много людей, слишком огромны расстояния. Если отряд встречает другой во время схватки с урса — так почему-то называют здесь чернокожих тварей, — помогает, чтоб по-другому было, я не слышал даже. Но это все. Ну, есть еще друзья в разных отрядах, не без этого. Но встречи нечасты, случайны даже. Знаешь, тут многие возвращаются к обычаям предков. — Йенс потянул себя за одну из кос. — А кое с кем просто становится опасно иметь дело… В какой-то степени это Нэверленд, страна, где никогда не вырастают. Читал про Питера Пэна?
— Да, — кивнул я. — Скажи, Йенс, а тут… м-м… рождаются дети?
— Ты скучаешь по дому? — вместо ответа спросил он. Я снова кивнул. — А хочешь вернуться?
— Нет, — ответил я. И объяснил: — Мне хочется домой, Йенс. Очень хочется, до… до слез. Но я понимаю, что теперь я там лишний. Я люблю маму, но она меня не может любить. Я скучаю по ней, но она по мне не может скучать. Для меня она пропала, но я-то для нее не пропадал… Если я вдруг вернусь, что я скажу ей? Она разве что поразится невероятному сходству и скажет: «Мальчик, иди домой. Олег в школе, он скоро придет…» Мне — всем нам — придется жить здесь. И я хочу знать, как и для чего.
— Как и для чего… — повторил Йенс. — Как и для чего — это вопрос… Знаешь, по чему я больше всего скучаю? По своему видеомагнитофону. Я всего месяц им попользовался. Знаешь, что такое видео?
— Нет. — Я покачал головой.
— Эх ты, человек из-за железного занавеса, — необидно усмехнулся он. — Это магнитофон, но воспроизводит не только звук, но и… изображение.
— Ого, — вежливо сказал я. — А откуда ты знаешь русский?
— Я его начал учить в восемьдесят пятом, когда у вас началась перестройка, — объяснил Йенс. — Думал съездить в Россию.
— В каком-то смысле твоя мечта сбылась, — заметил я.
Йенс хмыкнул:
— Да уж…
— Слушай. — Я сел удобнее. — А сколько вообще тут можно… ну, протянуть?
— Говорят, в среднем — пять лет, — спокойно ответил Йенс. — Я видел одного финна, он попал сюда в начале века…
— В начале века?! — на этот раз я действительно был потрясен.
— Да. Но это не просто исключение. Это потрясающий случай. В среднем пять лет, — повторил он. — Хочешь еще один совет? Тренируйтесь. Учитесь стрелять. Учи своих фехтовать. Сам учись боксировать, бороться, и другие пусть учатся. Учитесь метать ножи. Учитесь. Учитесь. Учитесь. Тренируйтесь . И лучше не оставайтесь на одном месте… У тебя есть блокнот или бумага?
— Нет, — покачал я головой.
— Черт… — Он достал из кармана самодельной куртки потрепанный толстый блокнот с огрызком карандаша. — Смотри, я начерчу и напишу кое-что…
Луна светила ярко, да еще и отражалась от воды. Йенс стал быстрыми и точными движениями набрасывать карту — Европа, север Африки, Малая Азия… Местами он ставил крестики и, задумываясь, писал мелким почерком по-русски — объяснял, кого можно встретить в этих местах. Указал он и несколько постоянных поселений.
— Та зеленоглазая с аркебузой, — вдруг спросил Йенс, вырывая двойной лист из блокнота, — которая подбежала к тебе, а потом перевязывала — твоя девчонка?
— Да, — коротко ответил я. (Танюшка-то не слышит.)
— Береги ее, русский. Ты спросил — могут ли тут рождаться дети? Нет, не могут. Заниматься сексом — да, тут это делают, часто и неплохо, но дети — почему-то нет… Ну что ты смутился?
— Я? Глупости… Родиться тут, чтобы вырасти с мечом в руках и умереть? Знаешь, Йенс, я никогда не думал о своих детях. Но не уверен, что хочу для них такой жизни. Я хочу разобраться . И сделать так, чтобы… не знаю, как. — Я сбился и умолк.
— Я сказал тебе, что не верю в пришельцев и прочую чушь. — Йенс почесал нос. — Я не верю, это так. Но я не верю и в то, что здесь все происходит само по себе. За этим кто-то стоит. Это видно хотя бы по тому, как действуют урса. И еще по тому, как они интенсивно атакуют тех, кто забирается слишком далеко к югу. Мы это на себе испытали.
— Значит, есть что-то на юге? — быстро спросил я.
— Может быть, — согласился Йенс.
— Город Света, про который говорил болгарин?
— Не знаю, — признался немец. — Все, что угодно. Или все-таки ничего… Знаешь, в чем беда нашего образования? — вдруг спросил он. — Чем больше ты знаешь, тем труднее тебе принять решение. Туповатым всегда легче с этим… Вот это все, что я могу рассказать тебе.
Мы снова надолго замолчали. А костер горел, и смеялись вокруг него ребята и девчонки, и с десяток луженых мальчишеских глоток грянули:
Тренируйся, бабка,
Тренируйся, Любка,
Тренируйся, ты моя
Сизая голубка!
А в ответ Игорек Северцев в ужасе завопил:
— Замолчите, несчастные! Как вы поете?!
«Пять лет, — подумал я. — В среднем пять лет». Мне стало холодно, словно от реки подул ледяной ветер.
— Олег. — Я почувствовал, как рука Йенса легла на мое колено. — Я раньше тоже думал об этом. Ты прав, мы живые люди, мы хотим жить, и как-то не утешает та мысль, что дома еще кто-то остался. В начале всего этого я просыпался в поту и плакал: «Меня не будет!» А сейчас этого нет. Просто печально — столько хочется увидеть и узнать, а времени может не хватить…
— Я не о себе подумал, — скомканно сказал я. — Знаешь, Йенс, правда не о себе… Понимаешь, эти ребята и девчонки — они не просто мои друзья. Они… как бы сказать? Попробуй понять. У меня много… было много знакомых, мне даже казалось, что они — мои друзья. А потом я понял, им было все равно, какой я. Они мной вполне довольствовались, не пытались заставить меня быть лучше, чем я есть. А с этими, — я мотнул головой назад, — я ссорился и ссорюсь. Потому что им не все равно , какой я и что со мною. И мне не все равно… Не все равно, что с ними будет…
— Я понял, — тихо ответил Йенс. — Тогда учи их фехтовать.
Начинается
плач гитары.
Разбивается
чаша утра.
Начинается
плач гитары.
О, не жди от нее
молчанья,
не проси у нее
молчанья!
Неустанно
гитара плачет,
как вода по каналам — плачет,
как ветра под снегами — плачет, —
не моли ее
о молчанье!
— И тополя уходят, —
ответил я, улыбаясь,
— Но след их озерный светел.
И тополя уходят,
Но нам оставляют ветер.
И ветер утихнет скоро,
Обтянутый черным крепом,
Но ветер оставит эхо,
Плывущее вниз по рекам.
А мир светлячков нахлынет —
И прошлое в нем потонет,
И крохотное сердечко
Раскроется на ладони…
— Ты знаешь Гарсиа Лорку?! — обрадовался Йенс.
— Я вообще люблю стихи, — признался я.
Йенс поднялся и гибко потянулся:
— Пойду искупаюсь… Пошли?
— Я не умею плавать, — признался я.
Немец наставительно сказал:
— Учись… Эй, а хочешь, сейчас попробуем?
Я посмотрел на лежащую поперек Волги золотую дорожку.
— Пошли.
Что помню, то помню, хотя и не знаю,
В чем суть всего, если только суть
Не связана с необходимостью прошлое
Сделать опять настоящим.
Помню
Желание войти в ночное озеро и выгребать
К дальней луне. Помню белое пламя
У темной норы перед тем, как взглянул
В высокое небо, знойно дрожащее в мареве белизны.
И еще иногда —
на рассвете обычно —
я вспоминаю крики в горах.
Но все, что могу, — это быть очевидцем.
Олег Чухонцев
12* * *
Костер еще не прогорел — угли давали самый хороший жар, пень не переставал постреливать струйками пламени, похожий на раскоряченного черного осьминога. И наши, и немцы спали вокруг костра кольцом, ногами к пеплу, закутавшись кто во что и прижавшись друг к другу.
— Часовых не поставили, — сказал я. Йенс не успел ответить, мы увидели Андрюшку Соколова, он сидел у деревьев подальше и коротко махнул рукой. Наверное, и немец-часовой тоже где-то был…
А в следующий миг в предрассветном сумраке, пропитанном плавающим туманом, я различил, что спят не все.
Танюшка сидела у костра, скрестив ноги и спрятав руки под мышками. На плечи у нее была накинута Сережкина куртка, а он сам спал под одной с Вадимом. Когда мы подошли, она только посмотрела из-под спутанных волос — и снова уставилась в угли.
Йенс молча обогнул костер и улегся где-то среди своих, я сразу перестал его различать, да и забыл о нем, если честно. От реки тянуло холодком. Я сел рядом с Танюшкой и молча начал разуваться.
— Поешь, — тихо сказала она, протягивая две палочки шашлыка, уже покрытого белесым жиром, а на них — тонкий ломоть лепешки. — Это немцы дали, из чего-то-там дикого. Почти как хлеб… Я рецепт постаралась запомнить… Ешь, ешь. Хорошо поговорили?
— Я потом расскажу всем, Тань, — пообещал я и занялся шашлыком.
Не люблю, когда на меня смотрят во время еды. Но Танька смотрела. И мне не было неприятно.
— Я очень за тебя испугалась, — сказала она. — Я так испугалась. Ты даже не представляешь, как я за тебя испугалась.
— Надо привыкать, Тань. — Я бросил одну палочку на угли, и жир на ней вспыхнул сине-рыжими язычками. — Тут по-другому не бывает. Я это до конца только вот сейчас понял, когда с Йенсом поговорил.
— Всю ночь протрепались, — укоризненно сказала она. — У тебя же есть часы, видел же, который час! — и вдруг она фыркнула, а потом засмеялась.
Я понял, что она вспомнила нашу первую встречу — в парке, год назад, когда мы с ребятами спросили у незнакомой девчонки, который час, а в ответ из кустов вымахнул здоровенный черный дог. И как мы спрашивали, можно ли нам теперь идти дальше…
— Ты сама-то ела? — все еще улыбаясь, спросил я.
Танюшка закивала:
— Ела, ела… Ты тоже ешь и ложись спать.
— Тань, — я очистил вторую палочку и подобрал с ладони хлебные крошки, — ты меня ждала? — Она наклонила голову. — Спасибо, — еле слышно добавил я.
— Вместе укроемся, — проговорила она, снимая куртку. — Вот, Сережка позаботился.
Я не понял, услышала ли она мое «спасибо»…
…Мы улеглись спина к спине и подоткнули куртку с боков, вытянув ноги ближе к неостывшему костру.
— Спи, Танюшк, — неожиданно ласково сказал я, и у меня почему-то защипало в носу. Она повозила плечами и как-то удовлетворенно вздохнула.
А я подумал, что спать не буду — я и не устал вроде, и совсем не хочу.
Только вот думал я все это уже во сне.
13* * *
— Куда пойдете?
Немцы уже уходили по тропинке — головами все еще в тумане, над чем я хотел пошутить, но сообразил, что Йенс не поймет. Поэтому спросил то, что спросил.
— Пойдем в Сибирь, — сказал Йенс, держа обе ладони на рукояти своего меча. — Зазимуем где-нибудь на Урале, наверное. А вы?
— Пока не решил, — ответил я, пожимая ему руку первым. Он задержал мои пальцы:
— Так пойдемте с нами?
— Нет, — отказался я с сожалением. — Спасибо, конечно, но… нет.
— Как знаете. — Он сильно тряхнул мою руку и широким шагом отправился догонять своих. Потом остановился, обернулся, крикнул: — Увидимся еще! Время будет — увидимся!
Я махнул рукой. И, повернувшись к своим, улыбнулся им, стоящим какой-то печальной стеночкой шагах в двадцати.
— Ребята, — сказал я, — надо серьезно поговорить. Обо всем сразу.
Все закивали, хотя тему я сформулировал крайне расплывчато. Но мы толпой потянулись на место нашей стоянки.
— Душевные люди, — оценил немцев Саня. Остальные молчали. Странно, но почему-то после моих слов на всех накатило серьезное настроение с размышлениями о своей будущности.
Танюшка держалась рядом со мной. Искоса посматривала — иронично и в то же время задумчиво. Потом сказала:
— Никогда не думала, что мне доведется зашивать куртку князю… Княже, а что-нибудь еще зашить не надо? Али постирать?
— А что, откажешься? — спросил я.
Танька свела брови, честно обдумывая вопрос. Потом призналась:
— Постираю с удовольствием… А то я, кстати, не стирала! Но сейчас-то — добавочная честь! Не кого-нибудь обстирывать, а князя!
— Из грязи в князи, — буркнул я.
14* * *
Когда я закончил говорить, наступила тишина. Ее можно было щупать руками, как плотный темный занавес. Я видел, как девчонки невольно подались к пацанам, которые сидели ближе, — без разбора и рефлекторно. Мальчишки держались за оружие и были хмурыми, точно осеннее небо.
Я еще раз обвел их всех взглядом и почему-то испытал облегчение. Может быть, потому что все это были мои друзья? «Ничего, прорвемся!» — уже почти спокойно подумал я, не совсем отдавая себе отчет, о чем думаю.
— Если я князь, — сказал я вслух, — то вы все — вече. Понимаете, ребята? И нечего замирать, как мыши перед ужом. Даром мы, что ли, ходили в походы? Представьте себе, что и это — такой же поход.
— Длиною в жизнь? — усмехнулась Ленка Черникова.
— Хотя бы и так, — ответил я. — Можно и с этой точки зрения смотреть. И вообще — тут у нас выбора нет.
— Этот мир — реальность, данная нам в ощущении, — добавил Вадим. — Те, кто постарше, поймут, что я сказал, а остальным и не надо.
— Олег, — подал голос Андрюшка Альхимович, — а как называлось племя, которое жило на тамбовских землях?
— Мордва, — ответил я.
Игорь Мордвинцев потряс рукой.
— Сам ты мордва. Славянское!
— Вятичи, — понял я. Андрей усмехнулся и повел вокруг рукой:
— Племя вятичей.
— Кочевое племя, — добавил Санек задумчиво. Его худое, большеглазое лицо заострилось еще сильнее. — У меня есть предложение. Не знаю, как кто, а я очень хочу разобраться, с какой тут стороны ветер дует.
— Судя по тому, что рассказали немцы, — с юга, — заметил я.
— Именно, — кивнул Санек. — Вот туда и надо идти. И искать разгадку.
— В принципе я с тобой согласен, — тут же сказал Вадим. — Но мы мало знаем и не освоились тут. Я предлагаю найти постоянное место, а уж оттуда организовывать экспедиции.
— Какие еще у кого предложения? — Я опустил руку на эфес и понял, что это движение сделалось уже автоматическим.
— Искать союзников, — коротко сказал Сережка. — Своих, русских. Да и вообще всех, кто захочет… Если впереди — вечность, то можно действовать неспешно.
— Создавать государство? — посмотрел на него Вадим.
Сергей кивнул.
— Олег, а что ты думаешь? — спросила Оля Жаворонкова.
— Перемещаться с места на место и собирать сведения, — медленно начал я. — Прости, Сергей, но ни в коем случае пока не обрастать союзниками. Если Йенс был прав, то этим мы привлечем внимание — и гибель. А на очередную группу кочевников никто не обратит внимания.
— Четыре предложения, — задумчиво сказала Кристина. — Голосуем?
— Девчонкам слова не давать, — объявил Олег Фирсов.
Ленка Власенкова съездила ему по затылку.
— Ставлю на голосование предложение Сани, — прервал я начавшуюся дискуссию. — Идти на юг сразу, разбираться с проблемой.
— Суть которой мы ни фига не понимаем, — вздохнул Колька.
— Без комментариев, — попросил я.
Колька поднял руки.
За Саню проголосовали Сморч и Бэн — да и то подозреваю, что из личной солидарности. Даже Наташка развела руками:
— Извини, Саш.
— Предложение Вадима, — продолжил я. — Создать базу, обжиться.
Руки подняли Арнис, Игорь Мордвинцев, Андрей Альхимович, Андрей Соколов, Лена Черникова и Лена Рудь.
— Предложение Сергея о создании государства, — снова подал голос я.
Колька, Ирина, Кристина и Лена Чередниченко проголосовали за Сергея. Я довольно посмотрел в землю, потом еще раз обвел всех взглядом:
— Мое предложение прошло, кажется. Значит, отправляемся в путь… Но я хочу сразу кое-что прояснить. Если кто-то не хочет идти… — но общий шумок прервал мои излияния в самом начале. — Тогда вот что. Вы меня выбрали князем. Вы — вече. Решать все будем вместе. Но в экстремальной ситуации я буду приказывать. И повседневные вопросы стану решать сам. Опять-таки — кто против?
Снова одобрительно зашумели. А я вдруг с испугом подумал, что взваливаю на себя тяжелую ношу. Не слишком ли тяжелую?! И почему? Потому что умею фехтовать? Не самый сильный, не самый старший, не самый храбрый… Или прав был тот, кто сказал: «Власть не берут — ее подбирают!»?
Но мне не нужна власть над моими друзьями! Я стиснул зубы и снова заговорил, с трудом заставляя себя успокоиться:
— Значит, дальше. С завтрашнего дня у нас вводятся обязательные тренировки — по стрельбе, метанию ножей, фехтованию, боксу, самбо… Вообще — кто что умеет, тому и будет учить остальных. Это — обязательно.
— Это все хорошо, — сказал Сергей. — Но куда мы отсюда пойдем дальше?
— А вот это давайте решим вместе, — я (с облегчением, если честно) сел, и Танюшка потихоньку пожала мне запястье.
Предложения посыпались градом — я даже слегка обалдел. Не знаю, чего тут было больше — обычной придури, ребяческой увлеченности или искреннего желания посмотреть новые земли. Санек, например, предложил отправиться в кругосветку — через Сибирь на Аляску…
— На берегу Атлантики построим корабль и вернемся в Европу с запада, — совершенно спокойно уверял он, — если с зимовками — года через четыре вернемся…
Санек в нашей компании был известен как прожектер чудовищных масштабов. Но на этот раз все моментально притихли и уставились на него. Саня заморгал:
— Да вы чего, я пошутил!!!
— А по-моему — хорошая идея, — сказал Андрюшка Альхимович. — Чего у нас тут навалом — так это времени.
— Не так много, как хочется думать, — неожиданно резко сказал Вадим и, вогнав в пенек финку, обвел всех взглядом. — Мы, по-моему, подзабыли, что тут идет война. И дадут ли нам шастать туда-сюда — это вопрос. Мне кажется, излишнее любопытство тут наказуемо.
— Нас еще надо суметь наказать, — ответил Сморч.
Вадим покосился на него:
— Думаешь, это будет так трудно?
— Это не тот вопрос, — вмешался я. — Ну куда вы опять съехали?! Мы решаем, куда идти. А не с кем воевать.
— Это, кстати, само собой решится, — поддержал меня Сергей. — Но мне идея с кругосветкой по душе. — Он улыбнулся. — Всегда мечтал, если честно.
— Балдеж, — выразилась Ленка Рудь. Я видел, что глаза у всех отчетливо загорелись. Да и самого меня начало знакомо подергивать изнутри — как бывало всегда, если впереди поход и решение на маршрут принято.
В конце концов — разве этого мало?
— Так, так, так! — сумел я снова прорезаться и овладеть общим вниманием. — Погодите орать, постойте! Лен, — окликнул я Власенкову, — вот что. Бери на себя хозяйство в нашем племени. Одежда там, продукты и прочее. Ну, ты же этим занималась всегда, вот и…
— «Всегда» под боком были какие-никакие магазины, — заметила Ленка. — Ладно, что тут говорить, дело-то общее…
— Оль… — повернулся я к Жаворонковой.
Она вздохнула и махнула рукой:
— Ясно… Медицина на мне? Чувствую, ждут меня веселые времена.
— Мы все не соскучимся, — обнадежил я ее. — Дальше. Я предлагаю двигаться на запад. Где-нибудь к середине сентября доберемся до Карпат, оккупируем пещеру, запасемся продуктами и зазимуем. А весной разберемся, что делать дальше.
Кое-кто начал выступать за Сибирь снова, но Вадим подал голос:
— Тогда и надо было с фрицами идти. А раз не пошли — так «последуем, дружина, за князем».
— Личная просьба, — вздохнул я. — Я очень прошу до минимума свести мое титулование. Если кто забыл — меня зовут Олег. В крайнем случае — Леший.