[POL] (Folk, Народная песня, Стихи положенные на музыку) Лешек Длугош - Песни Яна Кохановского - 2007, FLAC (image+.cue), lossless

Exact Audio Copy V0.99 prebeta 5 from 4. May 2009
EAC extraction logfile from 15. August 2011, 10:57
Лешек Длугош / Песни Яна Кохановского
Used drive  : HL-DT-STDVDRAM GSA-H10A   Adapter: 3  ID: 0
Read mode               : Secure
Utilize accurate stream : Yes
Defeat audio cache      : Yes
Make use of C2 pointers : No
Read offset correction                      : 667
Overread into Lead-In and Lead-Out          : No
Fill up missing offset samples with silence : Yes
Delete leading and trailing silent blocks   : No
Null samples used in CRC calculations       : Yes
Used interface                              : Native Win32 interface for Win NT & 2000
Used output format : Internal WAV Routines
Sample format      : 44.100 Hz; 16 Bit; Stereo
TOC of the extracted CD
     Track |   Start  |  Length  | Start sector | End sector
    ---------------------------------------------------------
        1  |  0:00.00 |  3:17.72 |         0    |    14846
        2  |  3:17.72 |  2:32.66 |     14847    |    26312
        3  |  5:50.63 |  3:23.28 |     26313    |    41565
        4  |  9:14.16 |  3:33.36 |     41566    |    57576
        5  | 12:47.52 |  2:34.54 |     57577    |    69180
        6  | 15:22.31 |  1:35.44 |     69181    |    76349
        7  | 16:58.00 |  2:11.19 |     76350    |    86193
        8  | 19:09.19 |  1:56.26 |     86194    |    94919
        9  | 21:05.45 |  3:28.34 |     94920    |   110553
       10  | 24:34.04 |  2:21.50 |    110554    |   121178
       11  | 26:55.54 |  2:56.61 |    121179    |   134439
       12  | 29:52.40 |  1:25.04 |    134440    |   140818
       13  | 31:17.44 |  4:31.44 |    140819    |   161187
       14  | 35:49.13 |  2:43.61 |    161188    |   173473
       15  | 38:32.74 |  3:17.21 |    173474    |   188269
       16  | 41:50.20 |  2:03.28 |    188270    |   197522
Range status and errors
Selected range
     Filename D:\Музыка\Мои альбомы\Песни Яна Кохановского\Лешек Длугош - Песни Яна Кохановского.wav
     Peak level 99.9 %
     Range quality 99.9 %
     Test CRC 906012A8
     Copy CRC 906012A8
     Copy OK
No errors occurred
AccurateRip summary
Track  1  not present in database
Track  2  not present in database
Track  3  not present in database
Track  4  not present in database
Track  5  not present in database
Track  6  not present in database
Track  7  not present in database
Track  8  not present in database
Track  9  not present in database
Track 10  not present in database
Track 11  not present in database
Track 12  not present in database
Track 13  not present in database
Track 14  not present in database
Track 15  not present in database
Track 16  not present in database
None of the tracks are present in the AccurateRip database
End of status report

Лешек Длугош
ПЕСНИ ЯНА КОХАНОВСКОГО РУССКИМ ДРУЗЬЯМ ПОСЫЛАЯ
На берегах Вислы принято считать, что XVI век — для поляков век золотой. Если изобразить на пиктографической карте военную мощь этого золотого для Польши времени, развитие городов, культуры и вообще прогресс цивилизации, то где-то в центре, несомненно, должна оказаться фигура достойного мужа, сидящего за столом с гусиным пером в руке. Стол, конечно, стоял бы под липой, растущей в поместье этого мужа, в Чернолесье (окрестности Радома, ныне центральная Польша). Муж сей — конечно же, Ян Кохановский, поэт. Господин рослый, статный, во цвете лет, с благородным лицом, окаймленным растительностью по моде того времени. Одет — таким мы его видим — в ренессансный костюм. Ворот его одеяния обрамлен и украшен модными тогда щегольскими брыжами. Вот это образ! Можно сказать — перед нами не столько отец, сколько король польской поэзии.
Что до королевского титула Кохановского, я не упрекнул бы себя в чрезмерной экзальтации.
По общему мнению поляков, зрелость мастерства, глубина художественного самосознания и — прежде всего — масштаб таланта придают Яну из Чернолесья из рода Корвинов, носившему фамилию Кохановский, поистине королевское величие. Он возведен в ранг поэта, о котором, сравнивая с его творчеством поэтические достижения Европы (то есть — мира) той эпохи, с гордостью думаешь: “Если б они знали, если б они могли знать Кохановского!”
Упомянутая липа — знак особенный, ассоциируемый именно с Кохановским, — бытует на берегах Вислы и как более емкий символ — лада, гармонии, зрелости. Красоты и щедрости Природы.
Его поэзия частично написана по-латыни и потому доступна шире. По крайней мере тем, кому доступна латынь. А еще он писал на польском языке XVI века. К счастью, процессы языковых изменений в этой области настолько умеренны, что и современному польскому читателю его речь по-прежнему понятна.
Кохановский умел замечательно выстроить форму своих произведений. Придать им содержательную весомость, художественную экспрессию, силу эмоций. Как никто до него и мало кто потом, он владел искусством концентрации смысла, эффектной концовки.
С изяществом и тактом он пользуется иронией и остранением. И что удивительно, часто поднимается на эти высоты в пустяках. В сценках, мини-зарисовках, порой жанровых или эротических (сразу приходит в голову фрашка, которую я пою, — “О хозяйке”).
“Гость, присядь под моей листвой и отдохни с дороги...”
Прежде чем наконец представить любезному читателю из-за восточной границы этого “хозяина из-под липы”, сделаю еще одно замечание, надеюсь — последнее, самого общего характера. Разумеется, Кохановский — сын своей эпохи. Возрождение, открывшее и усвоившее идеалы античности, на свой лад выразило ее философские, эстетические, этические основы. У Кохановского они тоже очевидны. Он, бывает, прямо апеллирует к латинским сюжетам и мотивам Горация или греческим — Пиндара. Для него нет ничего выше призыва тех времен: carpe diem! Ибо Кохановский, как все люди Ренессанса, не нарушает меры, установленной в античности. Не находит лучших решений. Сохранить внутреннюю гармонию, спокойствие, сдержанность и, насколько возможно, смириться с не зависящими от человеческой воли велениями Фортуны, — это, на практике, самая разумная из возможных позиций. Ибо
Фортуна, не таясь, то даст, а то возьмёт —
Глумится над людьми, как ей на ум взбредёт.

Кохановский демонстрирует многообразие впечатлений и чувств: здесь и шутка, и радость, и отчаяние, и тревога... Чувства личные и граждански насыщенные. Он живописует время забавы и мгновенья сосредоточенности. Входит в состояние молитвенной медитации. Переживает кризис сомнений, страдает...
Его проникновенное — можно сказать, еще не разгаданное — стихотворение “Чего ты хочешь, Боже, от нас за все щедроты...” и сегодня вызывает почти метафизическую дрожь. Своим пафосом и в то же время — благородной сдержанностью, глубиной поднятых вопросов, смелой экзистенциальной пытливостью. Мы находим в сочинениях Кохановского всю шкалу переживаний и духа, и тела. Шутка, озорство, радости пиров. Искушения плотских утех. И тут же, рядом, — сосредоточенность, чувство ответственности, меланхолическая задумчивость. “Слышу курантов бой я, прочь поди, меланхолия...” Им потрясающе переложены на польский, с глубоким чувством заново пропеты Давидовы псалмы.
В поэзии Кохановского отражена вся структура тогдашнего общества. Король, пребывающий наверху иерархии, вельможи, шляхта, мещане, крестьяне. Показаны люди разных профессий и сословий: лекарь, купец, священник, солдат, студент... Старики и молодые, дети. Мужчины и женщины. От молодки до солидной, степенной матроны, от деревенских девок из “Купальских песен” до дам-аристократок.
…Образ природы у Кохановского — богатая фреска, неустанно сопутствующий фон (бывает, он выходит на первый план). Это, конечно, фантазия, но почему бы ее себе не позволить: когда, гораздо позже, Антонио Вивальди пришла идея снабдить свои “Времена года” сонетами, литературными образами четырех времен года, которые он живописует музыкой, он мог бы многое взять у Кохановского. Вот, к примеру, образ жаркого лета:
Солнце жжёт, земли очертанья поплыли,
Мир не виден в облаке пыли,
Реки по дну в пустоту утекают,
Угоревшие травы о дожде умоляют...
Либо — изволь, читатель, ощути атмосферу начала зимы:
Погляди, как снега по горам белели,
Ветры полночи подымались,
Озёра льдом покрывались,
Журавли, чуя зиму, прочь куда-то летели...
Наконец и такое наблюдение. Еще одна черта его творчества — открытость, терпимость. Получивший образование в Польше и за границей, свой человек в ведущих культурных центрах, в Италии, Франции, Германии, он был и здесь, на малой чернолесской родине, совершенно своим, местным. И как раз такой, ведущий свое хозяйство и творящий, он был европейцем. Личностью открытой, с интересом относящейся к другому человеку. Он не опасался того, кто понимает что-то иначе, ведет иную жизнь, придерживается иной веры. В его галерее — греки и французы, итальянцы, евреи, турки, русские, есть и испанец. И никогда нет неприязни к другому человеку из-за национальных, культурных различий. А из-за различий религиозных? Конфликт, когда он вырисовывается, вытекает из игры интересов, характеров, столкновения политических резонов. Но это ведь пружины иного рода, не так ли? Таков theatrum mundi.
Позволь же наконец, дорогой читатель из восточных краев, представить тебе пана Яна Кохановского из Чернолесья, более точно локализовать его во времени и пространстве. Вот даты: 1530-1584. Так что жил он не слишком долго.
Умер он в Люблине, в те времена городе верховных трибуналов, куда отправился искать справедливости для пострадавшей семьи. Брат его жены Якуб Подлёдовский, королевский посол в Турции, был там при исполнении своей миссии ограблен и убит. Семья, остававшаяся в Польше, оказалась обездоленной. Ян отправился в Люблин искать справедливости. И, короче говоря, как бывает при соприкосновении со справедливостью и правосудием, там же, в Люблине, его хватил удар. Мужчина в расцвете сил погиб от кровоизлияния в мозг.
Он происходил из дворянского сословия, из мелкопоместной шляхты, которая много поколений обитала на границе Малопольши и Мазовии. Их родовое гнездо — деревня Сыцына. У рыцарского рода Кохановских был герб Корвин. Известно, что Ян учился в краковской Академии, то есть нынешнем университете, — об этом сохранилась запись в реестре. Кстати, пребывание в Кракове, столь важное для поэта, неплохо документировано и самим его творчеством. Особенно много сведений можно вычитать из коротких произведений “на случай”, которые широко расходились в списках. Эпиграммы, эпитафии, шуточные стихи, прежде всего фрашки. Порой это маленькие шедевры (шутки, юмора положений, портретного искусства), с которыми — в этом жанре — по правде говоря, и сегодня мало что сравнится.
Из Кракова путь молодого студиозуса лежал в Крулевец (Кёнигсберг), где жила часть семьи. Учился он и в Падуе. Какое-то время провел во Франции. Посетил Германию. С пребыванием в Париже связана таинственная запись — Ronsardum vidi, из которой, однако, не ясно, столкнулся ли он непосредственно с князем тогдашней французской поэзии. Или мог его просто увидеть, услышать? То, что он общался с другими членами поэтической группы “Плеяда”, — доказанный факт. Несомненно, и с самим Ронсаром им было бы о чем и как поговорить. Кохановский пользовался репутацией великолепного поэта, пишущего на латинском языке.
Отчасти благодаря происхождению, но, несомненно, в гораздо большей степени — благодаря личным достоинствам он с младых лет пользовался покровительством, а лучше, наверно, сказать — дружбой могущественных лиц. Эта дружба — и с представителями самых знатных родов тогдашней Польши: соседями — Фирлеями, подальше — Замойскими, Тарновскими, и с позднейшими епископами Кшицким (тоже ученым и поэтом) и Падневским сохранялась всю его жизнь. Отношения эти для молодого студента были весьма полезны. Он учился, путешествовал вместе с этими людьми. Несмотря на значительную разницу социального статуса, в отношении культуры они были слеплены из одной глины. По возвращении на родину Кохановский, несомненно, благодаря их протекции, получил неплохую должность. Он должен был стать секретарем короля Сигизмунда-Августа. Последнего из династии Ягеллонов. Это был высокий пост при дворе могущественного монарха, в период, можно сказать, особый — зенита, но и заката знатнейшего рода, владевшего огромной территорией в тогдашней Европе. Наверно, так и останется тайной, почему замысел не удался. Кохановский, кандидат, отлично подготовленный к должности, недолго пробыл при дворе. Он не установил никаких полезных связей, не сумел войти в более тесный контакт с королем, который, кстати, был монархом вполне прогрессивным и просвещенным. Обманутый и разочарованный поэт покинул двор и Краков и отправился в глубокую провинцию, в наследственное имение, родное Чернолесье. Там, как оказалось, он и осел до конца жизни. Чернолесский адрес можно, до некоторой степени, приравнять к башне Монтеня.
Проще всего сказать: он не годился для придворной службы. А еще лучше: не обладал натурой придворного. Он был слишком яркой личностью, слишком независимым и чувствительным, чтобы ради службы (пусть и при королевском дворе) пожертвовать свободой и собственными пристрастиями.
Чернолесский период, золотое время в жизни Кохановского, дал прекрасные плоды. Во всех отношениях. Мужчина уже не первой молодости, он наконец женился — на барышне, живущей по соседству, молоденькой Дороте Подлёдовской. Брак этот оказался союзом весьма счастливым. Рождались дети, Ян заправлял хозяйством, писал. Жил спокойной жизнью — “зажиточной и малой”. В повседневном общении с природой, с богатой библиотекой, которая была у него под рукой, принимая визиты друзей. Реальная, при этом символическая липа, растущая возле дома, — для него действительно убежище от ударов мира, пристанище тихого созерцания. Утешение и отрада, исходящая от Природы. Он по достоинству почтил и увековечил ее в своих стихах. Липа погибла от удара молнии в XVIII столетии.
В Чернолесье он — пережив период отчаяния и подавленности — сумел оправиться даже от горя, которое его там постигло: умерла любимая малолетняя дочь Уршуля (она, как гласит предание, отличалась необычайным умом и, по мнению отца, унаследовала от него поэтический талант). Более того, трагедия дала необычайные плоды! Возникший в тех обстоятельствах цикл “Трены” (“Плачи”), посвященный Уршуле, считается поэтическим достижением высочайшей пробы.
Кохановскому не чужды и наблюдения за состоянием государства. Он не раз высказывался по этому поводу. Его жизнь пришлась на времена реформации и начало контрреформации. К счастью, в Польше при Ягеллонах обошлось не только без войн, но даже без особых конфликтов. Более того, Польское Королевство может служить примером — как страна терпимости и религиозных свобод, обеспеченных соглашениями между Церковью и государством. В этом смысле Польша являла собой достойное похвалы исключение в масштабе всей Европы. Но угасла династия Ягеллонов, гарантировавшая стабильность развития и благоденствия страны. Возникли новые угрозы — изнутри и извне. Свары и напряженность при выборах новых властителей. Начались конфликты и войны с Московией и Турцией.
Именно чувство гражданской тревоги и ответственности склонило Кохановского написать трагедию в античном духе и стиле. Он дал ей название “Отказ греческим послам” (1578). Произведение, написанное в честь одного из крупнейших государственных мужей того времени, канцлера Яна Замойского (по случаю его женитьбы на дочери трансильванского воеводы) и дружески посвященное этому вельможе, по сей день остается исходной точкой репертуара национального театра. Текст содержит замечания и размышления об ответственности и взаимоотношениях граждан и государства, актуальные и сегодня.
История, активно перемещая свой фронт по землям польского государства, с исключительной яростью разрушила и уничтожила множество свидетельств. Польские рукописи Яна из Чернолесья погибли. До нас дошло несколько сохранившихся за границей латинских сочинений. Родовой дом был уничтожен пожаром. В чернолесскую липу, самое знаменитое дерево польской литературы, как уже было сказано, во время бури ударила молния. К счастью, главное произведение Кохановского, ставшее основой дальнейших изданий и исследований, подготовил к печати сам автор. Внезапная смерть не позволила ему увидеть плоды своего труда. “Песни” вышли вскоре после смерти поэта. Книга с великой тщательностью была отпечатана в Кракове замечательным издательством той поры — “Лазаревой друкарней”. Кстати, владельцем друкарни был кузен жены Кохановского, человек заслуженный для польской словесности, — печатник и издатель Ян Янушовский.
Под конец несколько замечаний — от композитора и исполнителя “Песен”
Со снисходительной улыбкой я думаю о той минуте, когда — хоть я и написал к тому уже немало музыки к собственным текстам и на стихи многих других поэтов — я наконец открыл, что можно петь и поэзию Кохановского. Я познакомился с ней в школе — как всякий молодой человек в Польше, потом изучал в Ягеллонском университете, но на самом деле поздно ощутил в ней личную потребность. Потребность выразить ее собственным голосом. Почему не раньше? Ответ кажется проще, чем я мог бы сформулировать это прежде. Видимо, дело было не в том, чтоб формально связать эти строфы с неким родом так или иначе подобранной музыки. Речь шла о том, чтоб я сам связал себя со словом, видением мира, позицией автора этой поэзии. Не должен ли я был сначала созреть? Открыть это не “по науке”, не по программе обучения, а по опыту собственной жизни. И воскликнуть: “Да ведь здесь всё так же, как со мной!.. Только всё уже было замечено и высказано больше 400 лет назад!”
Вдобавок: “Мы даже ходили в один и тот же университет! Который и теперь — в том же самом здании!”
Это может выглядеть примерно так, словно к стихам, оставленным старшим коллегой, я, позднейший, дописал музыку. Между нами всего лишь малость языковых различий, семантических и синтаксических нюансов. Суждения разума, чувства — печаль и радость — одни и те же.
Я должен был до этого дорасти. Мне, мужчине определенного возраста, с определенным жизненным багажом, потребовалось подтвердить это видение мира, оцененного из Чернолесья.
Музыку мне не пришлось ни выдумывать, ни как-то особо стилизовать. Приняв “чернолесскую материю” как свою, я словно безотчетно извлек из себя и добавил к ней музыку.
Такую музыку, какую могла создать моя личная экспрессия. Я не пытался добиться историзма, ренессансной стилизации. Не хотел дописывать не свое, создавать имитацию. Я лишь насытил музыку мотивами, особенно узнаваемыми, типичными для ощущения польскости. Поэтому здесь слышно колыхание и кокетство мазурки и краковяка, торжественная поступь полонеза, горячее кружение оберека. Я опирался на старинный материал, на лирическую и динамическую стихию, типичную на польской почве. Но позволял себе и пошутить, подмигнуть, добавить современных инкрустаций. Где, например, по понятиям современной молодежи, идёт “оттяг по полной”, музыка пульсирует смелее, — там и более дерзкая колористика. Ведь в любые времена “Не грех сходить с ума, пока есть время...”
А вот элегическое раздумье “Эпитафии”... Хоровод мыслей, влекущих к окончательному предназначению. Я решил — пусть голос трубы, провожающей в мир иной, ведет к нелегкому и вряд ли уже уложившемуся в нас пониманию того, что “напрасно наше труждание, по вечному Божью желанию”...
Впрочем, может, вы лучше поставите пластинку? Может, лучше всего — послушать, как звучат, о чем говорят эти написанные много столетий назад стихи из Чернолесья. К которым автор этих пояснений добавил музыку и собственный голос.
Краков, ноябрь 2007.
Статья из русскоязычного журнала "Новая Польша", 5/2008.

Приложение к русскоязычному журналу "Новая Польша", 5/2008.